Аннотация результатов, полученных в 2024 году
I. Основные результаты практических занятий с исходными материалами проекта «Легенда о "диком (снежном) человеке": происхождение, региональные версии, контексты массовой культуры» 1. Выработаны критерии разметки и индексации текстов согласно их диагностическим (дифференциальным) признакам, по которым затем проводится разметка материалов и их метаописание. 2. Подготовлена демоверсия Базы данных, которая содержит большую часть собранных и новонайденных текстов и позволяет проводить дальнейшие корпусные структурно-семиотические исследования. II. Основные результаты исследований, проведенных в 2024 г. 1. Сообщения о «диком (снежном) человеке» разнородны. Аутентичных фиксаций устного рассказа среди них мало, чаще это пересказы со слов носителей традиции, причем иногда подобные сведения сразу сообщаются на языке собирателя, не родном для информанта. Для текстов такого рода характерно указание на источник сведений рассказчика: являлся ли он свидетелем события, передает ли свое сообщение с чужих слов и с чьих именно – непосредственного свидетеля, «пересказчика» и т. д. «Достоверность сообщений» обеспечивается несколькими риторическими способами, включая альтернативные: описанием недавних событий как максимально очевидных либо, наоборот, опорой на давнишнюю информацию, которая, таким образом, оказывается "проверена временем" и испытана на устойчивость; «личным свидетельством» повествователя или, напротив, передачей авторства другому, утверждением себя лишь в роли ретранслятора; ссылкой на молву, на общие представления местных жителей, с одной стороны, и на конкретный «авторитетный источник», с другой (https://folklore.elpub.ru/jour/article/view/314). В соответствии со значительными дискурсивными различиями текстов, содержащих сообщения о «снежном человеке» (модусными, функциональными, жанровыми, культурно-языковыми), предлагается распределение источников подобных сведений по кластерам: (1) фольклорные записи непосредственно от информантов, (2) записки участников экспедиций и путешественников, (3) научные обобщения исследователей (по разным материалам), (4) документальная литература XIX – XXI вв. и примыкающие к ней жанры, (5) письменные памятники древности, средневековья, раннего нового времени, (6) тексты на изображениях или сопровождающие их, (7) сами изображения, (8) ритуальные / церемониальные / игровые практики. 2. Способы презентации «дикого человека», как и его интерпретации в разных культурах, сильно различаются. В Азии это прежде всего фольклорный дискурс – предания, былички, экспликации поверий (в том числе отразившиеся в письменных памятниках, главным образом, китайских), а визуальные формы представлены ограниченно и лишь локально. В Европе изобразительные тексты преобладают, устные нарративы сохранились сравнительно мало, хотя фигура «дикого человека» вполне значимо отразилась в средневековой литературе. Вербальные, визуальные, акциональные тексты могут совпадать «по теме» («охота на “дикого человека”», «борьба с “диким человеком”», «похищение женщины “диким человеком”»), но решительно расходиться «по сценарию» (сюжету и его контексту). Детали изображения «дикого человека» (признак, атрибут, жест, поза) повторяются в разных «текстах культуры» (акциональных, визуальных, вербальных), в том числе на больших дистанциях, географических и хронологических, что дает возможность для исторической реконструкции их денотативных значений. Устойчивые элементы, воспроизводимые при изображении «дикого человека» в визуальных и акциональных традициях, целесообразно истолковывать как «мотивы» (~ «семантемы», «семы») – наподобие соответствующих единиц, используемых при анализе вербальных текстов. Функционально-семантические аспекты таких «мотивов» могут расшифровываться через их соотнесения с аналогичными сюжетно-ситуативными композициями в словесных текстах. Обычно изображения эксплицируют некие поверья / представления – с минимумом сюжетной динамики, тогда как иллюстрирование связного повествования (чаще – типового эпизода) есть, видимо, процесс вторичный, причем отсутствие в тексте (~ его фрагменте) указаний на тот или иной признак персонажа еще не свидетельствует об отсутствии подобного признака в исходной картине мира данной традиции. Основное направление семантического развития визуального «мотива», согласно данному материалу – движение от значения иконического к индексальному и к символическому (https://www.rsuh.ru/anons/konferentsiya-izobrazhenie-i-kult-sakralnye-obrazy-v-khristianskikh-traditsiyakh2/). 3. В разных регионах «дикий человек» может называться по-своему, однако за этим многообразием стоит ограниченное количество продуктивных моделей, согласно которым персонаж в каждом случае определяется по какому-либо одному доминантному признаку. Существуют следующие основные модели такой номинации: (1) человек-зверь (~ медведь) – гималайские народы (шерпы, невари, лепча и др.), тибетцы, монголы, буряты, тувинцы, казахи, киргизы, китайцы; (2) дикий / лесной человек – немцы, англичане французы, итальянцы, баски, чехи, венгры Трансильвании; абхазы, осетины; (3) горный человек – гималайские народы (шерпы, невари, лепча и др.), тибетцы; испанцы, англичане; сербы, словенцы; (4) демононимы алмас / алмыс / албасты (монголы, тувинцы, алтайцы, казахи, ногайцы, кумыки, карачаевцы, балкарцы, кабардинцы, чеченцы, ингуши, дагестанцы: агульцы, рутульцы, лезгины и др.); мам (монголы), күн муус (прикаспийские калмыки), гули биёбон (таджики). Изучение подобных моделей способствует определению семантического поля, в котором складывается данный образ, выявлению его этно- и культурно специфических типов, реконструкции их исторических связей, в конечном счете – пониманию генезиса и развития самого представления о «дикости» (https://www.hse.ru/mirror/pubs/share/969176125). 4. Образы «диких людей» сочетают в себе черты природного и человеческого, причем каждая черта в свою очередь включает в себя социальный и телесный аспекты. По описаниям, «дикий человек» материален и зачастую не входит в группу демонологических персонажей. Обычно исследователи формулируют проблему «дикого человека» как конфликт природного и культурного. Дикий человек предстает существом, почти во всем подобным человеку, но лишенным главной человеческой сущности – культуры. Составление региональных портретов дикого человека позволяет заключить, как каждая из традиций выстраивает свой концепт дикости, где проходят границы между культурой и дикостью; сравнение региональных портретов позволит составить общую картину.

Аннотация результатов, полученных в 2025 году
В рамках второго года работы продолжался сбор материала по мифологическим представлениям о «диком (снежном) человеке» у народов Западной Сибири. М.Г. Белодедовой была проведена фольклорно-этнографическая экспедиция в Ямало-Ненецкий автономный округ, собраны интервью у жителей г. Салехард и с. Яр-Сале. Собирался также материал по проблеме: «дикий человек» в социальных медиа, СМИ и региональной литературе. Для того, чтобы лучше понимать специфику современных представлений о персонаже и проверить гипотезы, основанные на проведенном анализе публикации в соцсетях и СМИ, Н.В. Петровым и М.Г. Белодедовой были проведены экспедиции в Кемеровскую и Новгородскую области, известные гоминологическими дискурсами, развернувшимися вокруг уникальных в своем роде образов «снежного человека» и локальных инициатив. По результатам исследований можно сказать, что в случае с Кемеровской областью, инициатива была проявлена «сверху», командой Амана Тулеева, пытавшегося провести «фольклорный брендинг» региона, для увеличения узнаваемости и, соответственно, туристического потока на развивающийся горнолыжный курорт Шерегеш. В Малой Вишере Новгородской области ситуация развивалась несколько иначе: образ «снежного человека» в контекст локальных лесов и болот поместил маловишерский краевед и писатель Олег Иванов, чем впоследствии попыталась воспользоваться городская администрация, брендируя регион и включая его официальные федеральные инициативы, связанные с фольклором. Использование образа «снежного человека» позволяет проанализировать несколько культурных процессов одновременно: фольклоризацию современности, экономическую политику региона, брендинг территорий и постсоветскую игру с мифологическими персонажами. В 2025 г. продолжилась работа над Базой данных, созданной в рамках первого года работы коллектива. По замыслу, она должна содержать полный корпус сообщений о «диком человеке», включая фольклорные тексты, записки исследователей и путешественников, документальную литературу, старинные письменные памятники, надписи на изображениях, сами изображения, описание практик. В отчетном году в нее вносились новые (найденные и записанные в рамках полевой работы) материалы по рассматриваемым регионам (Восточная Азия, Памир, Гималаи, Тибет, Монголия, Сибирь, Европа, Северный Кавказ). Пополнение базы данных новыми текстами будет продолжено и в следующем году. Кроме того, был создан реестр визуальных материалов. Участниками проекта была проведена коллективная работа по составлению максимально полного реестра содержательных композитов легенды, их индексация и превращение в работающий сюжетно-мотивный указатель к собранному фольклорно-мифологическому корпусу. Перед коллективом стояла в своем роде уникальная задача создания указателя для собрания крайне гетерогенных и гетероморфных материалов – как в жанровом воплощении (включая формы реализации – в вербальном, визуальном и акциональном кодах), так и с точки зрения соотношения «эмического» и «этического» разграничения. В связи с чем в дополнение к сюжетно-мотивному указателю был разработан указатель семантем – минимальных смысловых композитов, составляющих представленные в собранном корпусе материалы. Работа над указателем продолжается. Одним из ключевых направлений работы коллектива в этом году являлось исследование проблемы взаимодействия автохтонного фольклорного субстрата и суперстратных культурных привнесений, их взаимной адаптации и интеграции. Особенно важной для этой работы стало выявление некоего «эталонного» типа персонажа, на признаки которого можно было бы ориентироваться при работе с региональными ойкотипами. Наработки по этой проблеме представлены в подготовленной к печати статье С.Ю. Неклюдова , где он отмечает, что для индексации фольклорного персонажа в качестве «дикого человека» необходима его согласованность с «идеальным типом» (Idealtypus, по Веберу) данного образа хотя бы по минимальному набору признаков: невладение членораздельной речью; шерсть на теле и нагота; отсутствие навыков приготовления пищи на огне и изготовления одежды; использование в качестве оружия необработанных дубин и камней. В сочетании с элементами, которые предоставляются сюжетными возможностями и локальным фольклорно-мифологическим контекстом, полнота такого набора обусловливает чистоту «реального типа», либо, напротив, его большее или меньшее соответствие образам низшей мифологии Европы, Северного Кавказа, Сибири, Центральной и Восточной Азии. Конкретные ойкотипы (локальные версии) определимы именно такой пропорцией. Наибольшая степень соответствия конкретных ойкотипов «дикого человека» его «идеальному типу» наблюдается в Центральной Азии, в регионах Гималаев (шерпы, лепча и др. народы Непала, Бутана, Сиккима), в Тибете и Монголии. Конкретные ойкотипы «дикого человека» формируются также с участием признаков, не входящих в базовый набор «идеального типа». Как правило, такие признаки (искажения «человеческой морфологии», магические или мантические свойства, сближение с образом духа-хозяина) могут быть обнаружены совпадающими в разных регионах, в том числе – весьма отдаленных. Неспецифичны для «дикого человека» и большинство сюжетов, в которых он может фигурировать: похищение человека в качестве брачного партнера; нападение на человека и борьба с ним; ловля и пленение (~ опаивание, обездвиживание, убийство) «дикого человека» / охота на него; обмен услугами с «диким человеком», получение от него неких благ, в том числе важных сведений – профетических и практических (медицинских, кулинарных, промысловых). Во всех подобных случаях контрагентом героя может быть не «дикий человек», а зверь или демон. Наконец, существуют признаки, вообще не выходящие за пределы одного региона и в этом смысле представляющие собой сугубо эндемичные формы. В конце 2025 года был проведен итоговый двухдневный круглый стол, посвященный результатам работы научного коллектива. https://ctsf.ru/conference/legenda-o-dikom-snezhnom-cheloveke-proiskhozhdenie-regionalnye-versii-konteksty-0