Аннотация результатов, полученных в 2024 году
В первый год работы над проектом в соответствии с планом-графиком научным коллективом была проделана следующая работа и получены следующие результаты. 1. Предложена принципиально новая модель русского менталитета, позволяющая не только описывать отдельные, феноменологически (на уровне проявлений) «схватываемые» черты «русскости», но и представить русский менталитет в качестве целостности модального типа, не сводимой к ее фрагментарным проявлениям и выражаемой во всей полноте через ее модусы (смысловой, энергийный и личностный). Показано, что в качестве модальной целостности русский менталитет имеет субъектный статус и не отождествляется со «сниженными» формами мышления, не «отфильтрованного» и не процензурированного сознанием. https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/479-logos-et-praxis-2024-tom-23-2/filosofiya/1862-tokareva-s-b-russkij-mentalitet-kak-modalnaya-tselostnost. 2. Выявлена специфика особенных (национальных) форм менталитета, которые не просто выполняют функцию призмы, находящейся между человеком и миром, но выступают как действующие субъекты, оставляющие следы в культуре. Проанализирован субъектный статус русского менталитета, проявляющийся в способности отвечать на вызовы антропогенеза не только трансформацией когнитивных схем и ментальных структур представителей культурно-исторических общностей, но и формированием новых культурных смыслов. Сделан вывод о том, что полнота русского менталитета как модальной целостности реализуется в трех модусах: смысловом (концептуализацией которого выступает «русская идея»), личностном (фиксируемом в самосознании народа как «русская душа») и энергийном (выраженным через концепт «русский дух»). https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/479-logos-et-praxis-2024-tom-23-2/filosofiya/1862-tokareva-s-b-russkij-mentalitet-kak-modalnaya-tselostnost 3. «Русский дух» проанализирован как феноменологически данная индивидуальному сознанию объективированная форма энергии носителей «русскости». Осуществлено исследование русского духа в качестве энергийного центра русской нации, показавшее, что ментальные характеристики, составляющие суть русского духа, неверно рассматривать как «чисто статистические ряды», то есть статистически распределенные среди носителей «русскости» психические черты, склонности и настроения. Характерное для русской литературной и художественной традиции стремление связывать проявления русского духа с феноменами со «сниженной», «истонченной», исчезающей предметностью рассмотрены в контексте идеи обратной зависимости между предметной определенностью и энергетической насыщенностью человеческого бытия. https://journals.csu.ru/index.php/BulletinCSU/issue/view/271/Iss_74 4. В контексте признания субъектного статуса «русской души» показана недостаточность семантического подхода, сводящего ее к набору эмпирически фиксируемых (и неизбежно амбивалентных) типичных характеристик, разделяемых членами сообщества. Предложен прототипический подход, при котором конкретные субъекты – исторические личности, литературные, мифологические или сказочные персонажи, народные герои и т. д. – выступают в качестве прототипических носителей «русскости», благодаря чему в национальном сообществе формируется консенсус представлений о «русской душе», обеспечивающий «узнавание» ее проявлений. https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/479-logos-et-praxis-2024-tom-23-2/filosofiya/1865-uglinskaya-n-a-russkaya-dusha-kak-modus-russkogo-mentaliteta-semanticheskij-podkhod 5. Выделены стратегии объяснения противоречивых, исключающих друг друга черт «русской души». Показано, что эти стратегии согласуются с эмпирическими социологическими и социально-психологическими исследованиями, рассматривающими национальный характер как социальный архетип, «вмонтированный» в человека и действующий как набор устойчивых черт и идей, определяющий типичность его действий в качестве члена данной культурной общности. В этом смысле концепт «русская душа» указывает на архетипические, бессознательные структуры, которые действуют спонтанно, не нуждаясь в рефлексии и рассуждении. 6. Осуществлен анализ «русской идеи» в качестве смыслового модуса русского менталитета. Показана мировоззренческая значимость рецепции «русской идеи» в отечественном и зарубежном россиеведении. https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/491-logos-et-praxis-2024-tom-23-3/filosofiya/1898-tokareva-s-b-retseptsiya-russkoj-idei-v-kontekste-pereosmysleniya-predstavlenij-o-proshlom. 7. Проанализирована связь «русской идеи» с философией русского религиозного ренессанса, показавшая, что отрыв «русской идеи» от ее идейно-теоретической почвы и попытки мыслить ее вне диалектического единства универсальности и «русскости» превращают «русскую идею» либо в националистическую идею, либо в логически противоречивое понятие. Показано, что идеологизация «русской идеи» усиливает ее крен к полюсу «национального». Сделан вывод о том, что задачей теоретической рецепции «русской идеи» является не поиск или защита конкретных ее формулировок, а в восстановление и прояснение амбивалентного характера ее универсальности, обусловленного лежащим в ее основании принципом всеединства, сложившегося в ходе рецепции русской культурой византийского духовного наследия в эпоху формирования основ русского менталитета в X-XI вв. https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/491-logos-et-praxis-2024-tom-23-3/filosofiya/1898-tokareva-s-b-retseptsiya-russkoj-idei-v-kontekste-pereosmysleniya-predstavlenij-o-proshlom 8. В ходе рассмотрения русского менталитета в качестве модальной целостности сделан вывод о неправомерности утвердившегося взгляда на безраздельное господство в русском менталитете коллективистских установок, угнетающих личное начало. Показано, что в области духовной и интеллектуальной жизни привычно приписываемые русскому и западному менталитету полярные характеристики – соборность / общинность / коллективизм русского человека при угнетенном личностном начале и, соответственно, высоко оцениваемый западноевропейский индивидуализм свободной личности – оборачиваются своими противоположностями: в западном сознании доминирование институционального и корпоративного неминуемо приводит к институализации (и, как следствие, угнетению) всего приватного, маргинального или протестного, тогда как в русском менталитете, напротив, обнаруживается стойкость личного начала, неизменно пробивающего себе дорогу через толщу русской общественной жизни в форме личной инициативы, личного энтузиазма, личного подвига и способности к сопротивлению самым устойчивым институциональным порядкам.

Аннотация результатов, полученных в 2025 году
Во второй год работы над проектом «Русский менталитет как модальная целостность» в соответствии с планом-графиком научным коллективом была проделана следующая работа и получены следующие результаты. 1. Показано, что разработка многочисленных вариантов модальной логики в ХХ в. открыла новые возможности для ее применения в рассуждениях о ценностях, нормах и моральных принципах. При этом в сферу модального анализа включаются не только тексты в широком смысле (включая литературные жанры и философские направления), но также социальные процессы и формы общественного сознания, включая их ментальную составляющую. Применение модальной парадигмы для описания становления русского менталитета как формы национального сообщества позволило описать его субъектный статус, проявляющийся в том, что он отвечает на вызовы антропогенеза не только трансформацией глубинных когнитивных схем и ментальных структур, но и порождением новых культурных смыслов. См.: «Становление русского менталитета в контексте генезиса Российской цивилизации» (статья) https://www.elibrary.ru/download/elibrary_83071673_22657296.pdf ; «Модусы русского менталитета» (монография, гл. 1). 2. Обоснована сопряженность в русском менталитете волевого, нравственного, ценностного, энергийного, смыслового, нормативного начал, позволяющая рассматривать его как целостность модального типа. Показано, что в свете модального подхода русский менталитет выступает как особенный способ заданности ключевых проявлений субъектности: долженствования, волеизъявления, свободного выбора, веры, верности, определения возможностей, выбора перспектив и т.д. Определена роль прототипов и ретенций в формировании русского менталитета. См.: «Становление русского менталитета в контексте генезиса Российской цивилизации» (статья) https://www.elibrary.ru/download/elibrary_83071673_22657296.pdf ; «"Узнавание русскости": роль ретенций и прототипов в формировании русского менталитета» (статья); «Модусы русского менталитета» (монография, гл. 1, 2). 3. Показана амбивалентность русского менталитета: с одной стороны, имеет место особого рода деонтическое противостояние русского человека бытию, выражающееся в склонности использовать бессубъектные конструкции ( «надо» является более предпочтительным, чем «я должен»); с другой стороны, для русского менталитета характерна сопряженность с субъектностью высшего порядка, фундирующей цивилизационную устойчивость, самобытность, приверженность к ненасильственному распространению своего цивилизационного опыта, неприятие национального превосходства и т.д. См.: «Модусы русского менталитета» (монография, гл. 1, 2). 4. Показано, что в качестве предельной целостности русский менталитет бытийствует особым образом – не в качестве набора общих (сходных) характеристик его носителей, а как то, что их объединяет, как форма солидарности. «Русский дух», «русская душа» и «русская идея» как энергийный, личностный и смысловой модусы русского менталитета выступают формами, удерживающими единство носителей «русскости» в условиях слабости корпоративных связей, личностной разделенности, низкого уровня социального доверия и т.п. При этом социальная память сохраняет представление о значимости соборной формы ведения дел, оставлявшей известную свободу сфере приватного и протестного. Благодаря этому в русском менталитете сформировались такие черты как стойкость личного начала и перевес личного подвига над всем корпоративным и институциональным, стремление не только обходить, но и преодолевать самые жесткие формы социального порядка, находя в любых условиях возможность проявления личной инициативы. См.: Модусы русского менталитета» (монография). 5. Сопоставлены две модели деонтической модальности, сформулированные на основе варианта логики норм, разработанной Г.Х. фон Вригтом: 1) модель стандартной семантики норм Я. Хинтикки, в рамках которой должное понимается как идеал («должно быть»), а нормы фиксируются модальными операторами «обязательно», «разрешено», «запрещено»; 2) модель обобщенной семантики норм Р. Монтегю, в которой должное выступает характеристикой человеческого действия («должно быть сделано»), а нормы имеют инструментальный характер и не ассоциируются исключительно с запретом, но содержат указание на цели, средства и условия действия. Показано, что понимание нормы и закона в русском менталитете сложилось в условиях доминирования первой модели деонтической модальности, в связи с чем в российской правовой культуре понятия «закон» и «норма» имеют выраженный ограничительный характер и фиксируются безличными формулировками, которые означают безусловное обязательство, вменение или запрет и не содержат указаний на персонального агента действий, условия совершения действий и т.д. См.: «Концепты “должное”, “норма”, “закон” в оптике русского национального менталитета» (статья); «Модусы русского менталитета» (монография, гл. 5). 6. С опорой на идеи философии возможного М.Н. Эпштейна проанализирована специфика возможностного мышления в русском менталитете, формирование которого происходило под влиянием восточного богословия, осуществившего детальную проработку связи между понятием «возможный мир» и понятиями «воля», «выбор» и «желание». Показано, что в отличие от западной традиции, в которой сделан акцент на конструктивном характере возможностного мышления и связанной с ним гномической воле, русский менталитет формировался под влиянием восточной патристики, отводившей центральное место онтологическим последствиям личного выбора и ставящей предельно высоко личную ответственность человека. Возможностное мышление в русской традиции, закрепленной в многообразии литературных жанров, не сводится к конструктивно-преобразовательной деятельности, но наиболее полно обнаруживает себя в подвижнической жизни носителей личной праведности как субъектов особого рода свободы, сопряженной с тотальной ответственностью и личной инициативой. См.: «Специфика возможностного мышления в русском менталитете» (статья) https://psst.jvolsu.com/index.php/ru/archive-ru/509-logos-et-praxis-2025-tom-24-1/filosofiya/1960-tokareva-s-b-spetsifika-vozmozhnostnogo-myshleniya-v-russkom-mentalitete ; «Модусы русского менталитета» (монография, гл. 5).